ЦАП

ПРОЗРЕНИЕ

Необыкновенная жизнь и приключения Юрия Устинова, педагога, барда и педофила

Часть первая. ВОСХОД

Попоем прекрасных песен

Анонс концерта в книжном клубе-магазине «Гиперион» (1 февраля 2025 г.):

Юрий Михайлович Устинов – вдохновитель, заноза, учитель, изгой, гений, загадка.
Гениальный педагог, разработавший уникальную систему реабилитации детей со сложными судьбами, систему масштабирования личности. Спасатель будущих спасателей.
Вдохновитель множества последователей, занимающихся «чужими» «сложными» детьми.
Очень неудобный человек для тех, кто категорически не желал понять, что «севши на муравейник, царём муравьёв не станешь».
А ещё тонко чувствующий гармонию слова и звука музыкант, автор прекрасных песен, которые звучат по всему миру у костров и в домах.
Только б горечь не пролить
В мир, который послезавтра
В час волшебного азарта
Вдруг научится любить.
Приходите в субботу вечером, 1 февраля, попоём прекрасных песен, поделимся эмоциями и воспоминаниями.
Выдающийся педагог-новатор, известный бард Юрий Михайлович Устинов умер в августе 2023 года на 78-м году жизни в больнице подмосковного города Королев.
О нем тоскуют, его помнят, его песни звучат в центре Москвы. Все вечера проходят в атмосфере теплоты, нежной сердечности и светлой грусти.
Попеть прекрасных песен собирались и на днях, в том же «Гиперионе» — 1 февраля гению исполнилось 80. И афиша была красивая, и слова в анонсе – самые духоподъемные. Собирались поговорить о педагогике Юрия Устинова, которая «быстро залечивает душевные раны, вызванные жестоким обращением, насилием по отношению к ребенку».
Но оценить многосложную изысканность этой формулировки смогли не все. Пролилась-таки горечь в любящий мир: некоторые граждане начали задавать неприятные вопросы в соцсетях, после чего организаторы разослали извещения об отмене концерта (иные обожатели гневно прокляли вопрошающих и заклеймили их «доносчиками»). Эта отмена -- событие удивительное: до сих пор барда чествовали без малейших сомнений, и знание о том, кем был Юрий Михайлович, никогда не смущало ни организаторов, ни зрителей.

Гении, изгои и загадки
Смотрю в Ютубе записи этих чудесных концертов (прежде они проходили в библиотеке им. Макса Волошина в Хамовниках), думаю: какие, однако, светлые перспективы.
Почему бы теперь не устроить, к примеру, вечер памяти Бориса Михайловича Давидовича (умер в 2020 г.) – выдающегося учителя математики, в 2016 г. вынужденного прервать работу в 57-й московской школе из-за обвинений в растлении учеников и сбежать в Израиль? Тоже ведь – гений, изгой, загадка… Или вечер в поддержку его здравствующего коллеги – талантливого историка Бориса Марковича Меерсона, стремительно релоцировавшегося тогда же, туда же и – по той же нужде?
Как взвилась бы, как матерно заголосила бы Москва, посмей кто-то хоть заикнуться... А ведь рядом с Устиновым оба преподавателя из 57-й школы – сущие щенки, простецы, дилетанты без фантазии. Нет, вы сначала сделайте столько, сколько Юрий Михайлович!
Чтобы заслужить мемориальный трепет современников, Юрию Михайловичу потребовалось:
– за полвека педагогической деятельности надругаться над десятками мальчиков в возрасте от 8 до 13,
– обрести репутацию политзаключенного, диссидента от педагогики и жертвы карательной психиатрии,
– инициировать и тонко направлять общественную травлю истцов – семей жертв и им сочувствующих,
– одиннадцать лет находиться в федеральном розыске,
– приторговывать детской порнографией (фото, видео) собственного производства,
– победоносно избежать обвинения по ст.132 УК РФ (насильственные действия в отношении несовершеннолетних), хотя последней из его известных жертв было всего 11 лет,
– и лишь на закате жизни отсидеть за все про все четыре года в мягкой колонии-поселении.
Тогда – да: почет и уважуха, группы поддержки, неутомимые сборы денег; благодарная светлая память.
Пенитенциарный дебют Устинова должен был состояться в 26 лет – но случился только в семьдесят. Другим мальчиколюбам и одного-единственного обвинения было достаточно для социальной/профессиональной погибели – но Юрию Михайловичу каждый скандал, каждый пожар способствовал много к украшенью. Чем больше пострадавших появлялось в его послужном списке – тем истеричнее звучало коллективное «Не верю!», тем большей заботой и любовью окружали его сподвижники. Там, где другие получали срока, он получал гранты.
Обожание достигло апогея весной 2004 года, когда Юрий Михайлович пытался при помощи опеки и правозащитников отобрать у родителей – интеллигентной, любящей семьи из Краснодара – ребенка, над которым уже произвел определенные действия и которого уже довел до попытки суицида.
Определенно, Устинов был – и остается сейчас, после ухода – самым защищаемым и общественно одобряемым педофилом Советского Союза и Российской Федерации.

Придем и сразу упадем
Жизненный путь Ю. М. Устинова – один из лучших плутовских романов прошлого века.
Он родился в 1946 г., вырос в Москве и в 11 лет потерял мать, долго страдавшую от легочной болезни; воспитывали его бабушка, дед и бездетная тетка Вероника. Отец никогда не жил с ним; был он, по утверждению Юрия Михайловича, целым замминистра путей сообщения, а в юности, в 1930-е – альпинистом, покорявшим пятитысячники вместе с легендарными братьями Абалаковыми; заходил в гости, однажды подарил книгу «Васек Трубачев и его товарищи». Жили в коммуналке, но, в общем, неплохо: перезвоны Елоховского в окно, рассказы дворянской бабушки о британско-грузинских корнях (он утверждал, что ее фамилия Редкина есть русифицированная фамилия Red King), пианино, книги, театр и цирк, музыкальная школа, поездки на море.
На детских фотографиях – красивый смуглый мальчик с огромными светлыми глазами и ресницами-опахалами. Итальянская поволока, умный взгляд, щегольская твидовая курточка.
После школы он нигде не учился и в армии не служил – в пятнадцать лет (как обнаружила еще в начале 1990-х журналист О. Питиримова) Юра встал на учет с диагнозом «шизофрения». Было ли это пристрелкой к призыву в армию – неизвестно (в 60-е больше ставили на студенческий билет, чем на взятку районному психиатру). Диагноз никак не помешал красивому и гуманитарно одаренному юноше работать сначала в родной школе пионервожатым с зарплатой 48 рублей, а потом и в системе внешкольного воспитания – инструктором, методистом по туризму и командиром СТО (спортивно-туристического отряда) в Доме пионеров Гагаринского района.
К 1972 году Юра был женат на однокласснице, жил в ее квартире на 16-й Парковой и растил горячо любимого сына. Душой и сердцем он принадлежал трем захватывающим, красивым стихиям: неформальной педагогике, детскому туризму и авторской песне.
Нас ждет небритая гора
И неба красного лоскут.
Нас ждут соленые ветра
И чайки тоже ждут.
А мы придем, а мы придем
Придем и сразу упадем.
И будем долго, долго пить
Сырой, холодный кремнезем, -
– первые стихи Юрия Михайловича датированы 1959 годом. Поэзия, в общем-то, довольно незатейливая, таковой и осталась, но у самодеятельной песни (авторской ее начали называть с 1968, с подачи Аллы Гербер) – свои критерии.
Юрий Михайлович становился популярным – и как бард, и как воспитатель. Сложился круг друзей и поклонников. Были соратники – педагоги-энтузиасты, молодые пост-оттепельные интеллектуалы, подорвавшие монополию «забюрокраченной пионерии и зарегулированного комсомола» (по выражению Симона Соловейчика), адепты знаменитой коммунарской методики (совсем недавно, в 1967 году, подвергшейся некоторому цэковскому погрому в лагере «Орленок»).
Слова «харизма» тогда было не в обиходе, но обаяние Устинова все признавали сокрушительным. И это было не пошлое обаяние красавчика с бархатным взором, но скорее магнетическое воздействие личности такого высокого духовного сосредоточения, что рядом с ним непроизвольно втягивались животы, выпрямлялись спины и слетали похабные усмешечки с лиц околоточной шпаны. Такой эффект иногда производят священники, отшельники, фанатики – и прочие люди, близкие к святости.
И вот при таких-то кредитах – «упало каменное слово».
1973, подмосковный поход. Ночевки в двойном спальном мешке («альп-система», называл это Юрий Михайлович). Спать голышом – это гигиенично. Поглаживания для согрева. Все ласково, нежно, медленно, в полудреме, на грани между сном и явью. Вазелин. Шепот в финале: «никому не рассказывай, иначе меня уничтожат». Что это было? – иные дети начала семидесятых, школьники младшего и среднего звена, еще и не знали таких слов.
А потом и завхоз Дома пионеров, спустившись в подвал, где проходили занятия Устинова по «воспитанию воли», увидела то, что видеть ей не следовало. Застала, так сказать, с поличным.
Началось следствие. Ближний круг не мог поверить. Возмущенные грязным наветом, коллеги и воспитанники стекались в дом педагогов Олега и Ады Лишиных – друзей Юры. Искали адвоката, собирали деньги, перебирали версии. («Кто организовал вставание?» – контора, комсомол, облоно, сталинисты, сикофанты?) И хотя Юрий Михайлович никакой антисоветчины себе не дозволял, все были уверены: мотив преследования – политический. А какой еще?

Я тоже такой
– И вдруг один мальчик, его бывший воспитанник, у нас на кухне говорит: ребят, да вы просто не в курсе – я тоже такой, – рассказывает мне педагог Татьяна Сергеева, дочь Лишиных (она в ту пору была школьницей).
И он рассказал: что, как, почему… Примечательно, что это был мальчик, приехавший для поддержки, – он не собирался ничего заявлять.
А потом и опытный адвокат, изучив материалы, встретившись со следователями, подсудимым и его женой, потрясенно сказал: «Это страшно. И если он заговорит — я ничем не смогу помочь»…
Тогда всем друзьям его больше жизни хотелось, чтобы мальчик оказался клеветником, а адвокат – паникером-перестраховщиком, чтобы да – КГБ и прочие темные силы, заговор сановных мерзавцев, завистливой мрази, чертей в ступе, – годилась самая экзотическая криптоверсия, лишь бы это не было правдой.
Единственной линией адвокатской защиты стала шизофрения. И как-то легко все прокатило. Сырой холодный кремнезем оказался сухим и теплым пухом. На суде Юрий Михайлович согласился с обвинением, объяснив содеянное временной потерей сознания. Суд вынес определение: инкриминируемые действия подтвердились, но подсудимый невменяем – от наказания освободить, направить на лечение.
Юрий Михайлович провел в «Добрынихе» (психбольница общего типа, а вовсе не спец-, как он потом рассказывал) десять месяцев. За это время, к изумлению суда, трижды поступали ходатайства от больницы о досрочном прекращении лечения: пациент здоров, осознал, готов к созидательной работе! Откуда такая нежность? «Один из наших общих знакомых получил от врача-женщины письмо, где она крайне сочувственно рассуждала о “горькой судьбе непризнанного таланта” и напоминала о “святом долге” друзей помочь ему в трудную минуту. Получили письмо из психбольницы и мы с женой — от самого Юрия Михайловича. Он писал, что не виноват в том, что его любовь “уходит в иные сферы”», – вспоминал Олег Всеволодович Лишин в 1992 г.
Бывшие друзья надеялись, что Устинов больше никому не принесет вреда – по крайней мере, на рабочем месте. Но после больницы Юрий Михайлович лишь слегка сместился на север – в Мытищинский дом пионеров. Запрет шизофренику на работу с детьми? Нет, не слышали. Советская власть, порой безжалостная к самой невинной инаковости, вплоть до своей кончины необъяснимо благоволила Устинову, а молодая российская – поспешила подхватить эту эстафету гуманизма.

Тихо и интимно
Валентина Алексеева, старшая вожатая подмосковного пионерлагеря, познакомилась с Юрием Михайловичем в 1977 г. на учебном сборе в Купавне – и была, как и все, в совершенном очаровании. «Он выразил себя как бард, поэт, музыкант, педагог, и все чувствовали от него особое психологическое поле», - вспоминала она в 1991-м. Он провел в ее лагере «великолепные турпоходы». «Правда, меня тогда озадачили сшитые вместе ватные одеяла, ребята забирались в них вдвоем. Объяснялось, что так теплее», – «альп-система» продолжала работать – как и все остальное.
Вскоре его позвали работать в ОблДЭТС (областную детскую экспериментально-туристическую станцию) на «Войковской» – он готовил детей к большому походу на Северный Кавказ. В это же время росла и его бардовская слава.
…Середина семидесятых. Огромный, под завязку заполненный зал одного из киевских домов культуры. На сцену вышел чернобородый молодой человек, высокий и худой. Он бережно держал гитару и трогал её струны так, будто о чём-то договаривался с ними, тихо и интимно, прежде чем заговорить вслух. От всего облика его исходило особое обаяние интеллигентности и мягкости. <...> спел еще две песни. Неизъяснимая духовная сила их покорила зал…
(Надежда Крупп. Из книги «Тропа ведет вверх», 2005 г.)
Жена от него к тому времени ушла и забрала сына: человек неизъяснимой духовной силы еще хотел делиться впечатлениями, требовал душевного отклика.
– Он рассказывал ей все в подробностях, – говорит Татьяна Сергеева, хорошо знакомая с бывшей супругой Устинова. – Она закрывалась, рыдала, умоляла замолчать…
(Сам Устинов писал об этом так: «Взяли они «шефство» и над моей женой. Долго она сопротивлялась, не верила им, пока известный психолог, из круга Лишиных, не пообещал ей торжественно, что с моим сыном будет ровно то же самое, что сейчас происходит со мной – сума, тюрьма и т. д. Жена понимала, что дело в идеологии, в «общественной деятельности», но страх взял своё, и мы расстались, уже через год после того, как я вышел из психушки»).
Как говорил Фома Пухов, «естество своё берет» — и в 1979 г. наметилось новое, второе дело, очень похожее на первое. Тот же антураж, те же статьи. И когда Алексееву (как председателя родительского комитета школы, где учились пострадавшие) пригласили к следователю, с ней произошло то, что потом происходило со множеством свидетелей: изучив показания пострадавших и результаты экспертизы, она отказалась верить глазам своим. Это был такой, на языке нашей психоложеской современности, автогазлайтинг.
Подобное усилие многие над собой проделывали – и тогда, и потом. (Журналист Татьяна Хейн, в ту пору – двадцатилетняя, писала в 2004-м в ЖЖ: «Я видела копии медицинской экспертизы 6 мальчиков в 79-м году. Там было написано о специфических изменениях прямой кишки. Тогда даже это не произвело впечатления»).
Правда, не верить уже было чуть легче: после экспертизы часть родителей забрала свои заявления. Мытищи тогда были пригородом с полупоселковым укладом, с понятными представлениями о мужской репутации, а следователи уныло внушали родителям, что, может статься, ничего и не докажут: дело кончится, а позор останется.
Но доказали. Приговор тот же: совершал, от наказания освободить, направить на принудительное лечение.

А здесь мы зажмуримся
В «Добрынихе» встретили как родного, особенно были рады женщины. Режим: свободные посещения, неограниченная переписка. Ему даже разрешили устроить фотолабораторию – обрабатывать снимки из походов. И самое поразительное: «…лечение его было приостановлено по настоятельной просьбе родителей – мы все были уверены, что прокуратура СССР по нашей жалобе отменит приговор» (В. Ф. Алексеева). Картина, конечно, фантасмагорическая, аналогий нет.
Валентина Федоровна тоже навещала Устинова и исправно писала жалобы на суд неправедный (копии сохранились). В то время у нее дома жил товарищ ее сына, тоже участник устиновских походов. Сердце рвалось от жалости: отца нет, мать инвалид, — и Алексеева начала оформлять опеку, забрала его из интерната в Клинском районе и устроила в школу в Мытищах. Как и другие дети, он преспокойно навещал Юрия Михайловича в психиатрической лечебнице.
Однажды он принес тетрадь, Алексеева механически ее полистала – и мир перевернулся.
Некоторые записи были зашифрованы, зато рисунки с подписями оказались совершенно недвусмысленными. Она сперва решила, что это что-то вроде Камасутры, но нет: это была инструкция персонально для мальчика. В незашифрованных записях Устинов обращался к нему «Сынок» и признавался, что видит его во сне. Почерк Устинова она хорошо знала: много раз перепечатывала его стихи.
Устинов при встрече ничего объяснять не стал, ответил надменно: «Мне на ваш вопрос отвечать оскорбительно». А Сынок через несколько дней пришел домой со взрослым мужиком, заявил, что жить с ней не будет – и спешно собрал вещички. И больше она не видела ни того, ни другого. А тетрадь мальчик в спешке оставил, и она прочитала свежую запись: «Юра, В. Ф. нашла тетрадь и спросила меня, что это такое, я ничего не ответил. Что делать?»
Таких внезапно, в одночасье прозревших было немало.
…В 91 году я разговаривала с бывшими учениками Устинова и они рассказывали и о Устиновской теории по-настоящему правильной любви, которая бывает только между мужчиной и мальчиком, и про методы совращения им детей.
На тот момент я уже была не юной восторженной идиоткой, а вполне взрослым человеком, коррекционным педагогом и имела опыт общения с детьми, перенесшими подобные травмы. Вся картина оказалась очень логичной, как с точки зрения опыта моей работы, так и с точки зрения личных наблюдений за жизнью Устинова и его детей.
Если в 79, для того, чтобы считать Устинова жертвой, приходилось отмахиваться от большинства наблюдаемых фактов, то для перехода на другую позицию пришлось просто открыть глаза и не отмахиваться от своих же наблюдений
(комментарий Татьяны Хейн в Живом Журнале, 2004).
Но очень многие предпочли так и не открыть глаза. Десятилетиями жмурились, давили пальцами на веки – лишь бы не открывать.
Валентина Федоровна показала тетрадь некоторым родителям из устиновского фан-клуба, и поток жалоб несколько поредел. А она так и осталась наедине со своим знанием, не очень-то нужным ни педагогам, ни бардам, ни милиции.
И в следующем десятилетии она видела Юрия Михайловича только в телевизоре и в газетах. В перестройку Юрий Михайлович резко пошел на взлет, стал медийной личностью – это было его время. Его зенит.
(Продолжение следует)
#преступления

Прозрение
Часть вторая. ЗЕНИТ
Евгения Долгинова

Необыкновенная жизнь и приключения Юрия Устинова, педагога, барда и педофила. Часть вторая.


Она меня перепахала
Тропа – его суперпроект, его главное высказывание, сделавшее какое-то количество детей счастливыми, кого-то – особо не впечатлившее, а кому-то, без преувеличения, отравившее будущее.
Возраст Тропы отсчитывают чуть ли не с конца 1960-х, с самого начала педагогической карьеры Юрия Михайловича. Однако по-настоящему Тропа – детская экологическая экспедиция – расцвела в 80-е. Идея была в том, чтобы вывозить «сложных детей» в горы, ставить лагерь в малохоженых местах, предлагать им возможность трудиться как награду («единственным наказанием у нас было отлучение от работы»), среду без иерархии плюс роскошь человеческого общения.
Формальной задачей Тропы были поиск и расчистка «старых черкесских троп» в горах Адыгеи, сверхзадачей – открытие мира, духовное преображение ребенка с тяжелой социальной биографией. Ставили палатки в двух-трех местах, нижний лагерь назывался Базовым, там жили «мамки» – волонтеры, женщины и девушки, занимавшиеся стиркой и всяким бытом, в среднем лагере – основной состав, а Верхний лагерь, как правило, был для особо приближенных. Верхний надо было заслужить.
Прошедшие через Тропу отзываются про нее по-разному. Кто-то недоумевает: это был тупой, никому не нужный труд, жара, бесконечные вши, полуголодный паек, вылизывание одной банки сгущенки по кругу, не было своих ни трусов, ни носков – все брали из кучи, одна короткая поездка к морю за смену, все стучат друг на друга, все фальшиво, сопливые песенки – в чем смысл?
Другие говорят, что Тропа их перепахала, перепрограммировала, у них появились понятия чести, благородства, товарищества, ответственности – и «доверия к чуду». И еще – что это был опыт поэтического проживания реальности («в одном мгновенье видеть вечность и небо в чашечке цветка»).
Третьи – что это была классическая секта с авторитарным харизматическим лидером.
Такая разноголосица – дело обычное, удивляет разве что то обстоятельство, что никто из говорящих не относился к целевому набору – детям из интернатов или маргинальных семейств. Лонгитюд не получается: что стало со «сложными», как Тропа повлияла на их жизнь – мало кто знает. Около половины детей на Тропе были домашними, из хороших интеллигентских семейств – устроить столичного барчука или ботаника «к Устинову на лето» на рубеже 80х-90х стало модным. По-настоящему трудных, девиантных детей (с тяжелыми расстройствами поведения) на Тропе не было или почти не было – Устинов отбирал каждого ребенка очень тщательно.
Технологически Тропа взяла многое из коммунарской методики «коллективной творческой деятельности» – с поправкой на то, что никакого разнообразия она не предлагала, – зато учила искать его во внутреннем ресурсе. Заметки Устинова – литературно обаятельная эссеистика – представления о методике тоже не дают: автор хорош в диалогах и сценках, но его попытки теоретизировать – в чистом виде бредок неофитства. Скорее всего, это была персоналистская педагогика.
В конце 80-х о Тропе рассказала сверхпопулярная ТВ-программа «До шестнадцати и старше». Вышел документальный фильм, стали появляться очерки в центральных СМИ. Один из самых пространных и восторженных текстов – «Лямка солнечного света» принадлежит Ольге Мариничевой, звезде тогдашней педагогической журналистики. Этот текст, с одной стороны, непрямое объяснение в любви Устинову и его благородному делу. С другой – показатель, на каком нуле – если не в минусе – находилось критическое мышление у перестроечных властителей дум.
Юркой я болела больше двадцати лет. Возвращалась к нему от всех своих возлюбленных.
В психушках я не раз встречала примеры такой вот неистовой платонической любви. Но, как правило, девчонки месяца за два или четыре от нее излечивались. Я же почему-то была упряма. И Юра благодушно принимал эту мою бесплодную верность.
Сто раз в депрессиях я принимала решение забыть, оставить его – и каждый раз в подъеме неизменно набирала его номер телефона в Туапсе. Ради того состояния, которое охватывало меня, стоило лишь услышать его голос.
(Ольга Мариничева, «Исповедь нормальной сумасшедшей»)

Посев добра
По внешнему рисунку судьба Устинова отчасти рифмуется с судьбой знаменитого маньяка Анатолия Сливко (Невинномысск). Тоже семьянин, тоже авторитетный педагог, тоже туристическая станция (ЧЕРГИД – «через горы, реки и долины»), походы, мужская работа, принципы, нравственно-патриотическое воспитание. Но Сливко для оргазма надо было придушить ребенка в петле (и семеро из сорока придушенных не выжили) - а Юрию Михайловичу, человеку интеллигентному и высокоразвитому, требовалось совсем другое.
Юрий Михайлович был не вульгарным уличным похотливцем, не слюнявым сластолюбом.
Он был педофилом с концепцией.
Его жертвы всех поколений – от школьников семидесятых до школьников нулевых – излагали эту концепцию примерно одинаково.
Комментируя платоновский сюжет о двух разделенных половинках, Устинов уточнял: некоторые люди были мужского пола, некоторые женского, а третьи – гермафродиты, ошибка природы. Поэтому любовь мужчины и женщины – гермафродитична, ошибочна, противоприродна. Правильную любовь знали эллины, но древние императоры запретили любовь с мальчиками, чтобы рождалось больше воинов. От любви мужчины и женщины рождается тело, от любви мужчины и мальчика – душа. Тебе, Ваня-Петя, что дороже: тело или душа?
…в Системе это называется «раскрытием истинной сущности мальчика» (то есть «на самом деле ребёнок жить без секса с мужчиной не может, но не всегда это сам понимает и ему надо помочь понять»). Тогда Юра объясняет, что любовь -- это прекрасно, но земля переполнена людьми и поэтому Бог создал такую любовь, от которой население не увеличивается.
Из показаний пострадавшего N, 2004 г.
Это было сладкое тайнознание – моя святая тайна, мой вересковый мед – и разрушение его грозило физическим уничтожением лично ему, Устинову. Меня не будет, предупреждал он. Меня уничтожат. Я перестану существовать.
К моменту, требующему уже вазелиновой мази, он подводил ребенка медленно, исподволь, – наверное, сам процесс обработки детского ума доставлял ему отдельное наслаждение. Один из пострадавших называл это «вербовкой». В этой фазе Устинов ничего не просил и не предлагал – он делал ребенка вуайеристом, очевидцем чужого удовольствия (и это воспринималось как высший акт доверия со стороны наставника). От эллинского дискурса - к жгучей современности: это, внушал он, делали все достойные люди, вот, например, Гайдар, или Крапивин у себя в «Каравелле». И такой-то - наш, и такой-то, и тот, и этот. Ребенок сначала должен был обзавестись мечтой о таких отношениях, позавидовать, возжелать – и заслужить счастье избранничества.
…Эффект увеличивается, когда об этом рассказывает не только Устинов, но и сами ребята. Когда новичок видит, что другие ребята спокойно обнимаются и спят вместе без одежды. Он начинает верить, что это действительно нормально.

Когда он поверил, можно переходить к главной части, нужно вызвать у ребёнка влечение к мужчине. Юре это даётся легко, он просто рассказывает о своих былых мальчиках, о том, что во время близкого контакта зарождаются души и всякое такое. Мальчик верит, ведётся, начинает завидовать другим ребятам, видит, что они получают от этого удовольствие
Красивый и доверчивый
Иногда, если за мальчиком должны были приехать, Юрий Михайлович позволял себе быть стремительным:
…И основной аргумент всех защитников, с которыми я общался, что мол, Юрка так быстро бы к себе не подпустил, значит, это ложь. Типа он бы и в квартиру не пустил. Вот зачастую аж звучит, что я должен гордиться тем, что спал с ним, будучи знакомым всего неделю. Что меня коробит до безумия.
(из интервью Игоря Грызлова с пострадавшим К., 2016 г.; в момент описываемых событий К. было 11 лет)
Подбирать новых мальчиков требовалось не абы каких. Далеко не каждый ребенок в глазах Устинова имел половую ценность. Он был переборчив – и это, собственно, породило у многих воспитанников уверенность в том, что «ничего такого» на Тропе и не происходило. Два раза ездил, ничего не видел – чистая правда: не видел же! Устинов спал с кем-то в одной палатке? А мы все спали где попало.
В 1991 году это удивило известного фотографа Александра Тягны-Рядно, поднимавшегося в лагерь вместе с корреспонденткой радио «Маяк». Они отправились туда по просьбе актрисы Маргариты Тереховой (в то время на Тропе находился ее 10-летний сын). «Ничего криминального мы не увидели, – сказал мне Александр Рэмович, — но вот то, что у мальчиков не было спального места – настораживало. Мы спустились, позвонили Маргарите и сказали: знаешь, скорее всего – да. Скорее всего, не просто сплетни». И тогда Рита примчалась и забрала Сашку».
За летний сезон избранными (принадлежащими «шестой расе», как называл это Юрий Михайлович) становились несколько человек – остальным ничего не угрожало. Остальные были не «наши».
«Наш» – не значит «голубой», это совсем друг от друга не зависит, «наш» -- не значит будущий педофил. «Наш» – это красивый (сексуальный для педофила) и доверчивый.
Основные физические признаки: у «наших» мальчиков длинные ноги, длинные пальцы на руках, пухлые губы, тонкие ресницы, ярко выраженные мочки, влажная кожа лица, «наших» мальчиков часто путают с девчонками.
У Устинова были составлены специальные тесты на выявление психологических признаков у ребёнка, "наш" мальчик не хочет взрослеть, иногда ему хочется стать девочкой, ему кажется, что у него есть какие-то девчачьи черты.
(из свидетельства пострадавшего N., 2004 г.)
Мальчики очень дорожили этими отношениями. Проговаривались немногие.
Сделать так, чтобы ребёнок молчал - элементарно, Устинов умеет настраивать детей против окружающих, против родителей, умеет (да и меня научил), объяснить мальчику, что другие не поймут "благородности наших отношений" и т.д.
(из свидетельства пострадавшего N., 2004 г.)
К четырнадцати годам мальчики состаривались, становились непригодными к эксплуатации – и Устинов предлагал им другую паутину:
…Нам рекомендовалось вступать в гомосексуальные контакты* и друг с другом. Нам объяснялось, что в этом смысл нашей жизни. Ю. М. учил нас отыскивать мальчиков «нашего устройства», «людей будущего». Когда появлялся новичок, мы участвовали в его «обработке». Неподдающихся кормили снотворным, и Ю.М. вступал с ними в контакт, пока они спали. Он это называл «посев», утверждая, что во сне «сеет в душе спящего наши ростки», и потом человек придет к нему сам. На тот случай, если бы спящий проснулся и понял, что с ним делают, всегда рядом находился кто-нибудь из нас, причем тот, кому еще не было 14 лет, потому что ответственность за развратные действия, объяснил нам Ю.М., начинается с этого возраста.
(Из заявления Х. в прокуратуру, 10 января 1992 г. Цит. по книге: О. В. Лишин «Педагогическая психология воспитания», М., Academia, 2003).
И, конечно, все посвященные проходили курс молодого арестанта – учились разговаривать со следователями и журналистами, отбивать подозрения.
Многим из них это искусство пригодилось.

Увидела совсем другое
Художник Тамара Лаврентьева была знакома с Устиновым с середины 1980-х – через мужа, тоже участника бардовского движения. Она доставала для Юрия Михайловича лекарства – феназепам, вазелиновое масло и муравьиную кислоту.
– На улицах было множество детей, нюхавших клей, попрошаек, – вспоминает Тамара. – Но в головах у людей были не дети, а Бердяев, Розанов, Шестов, Флоренский, возвращение православия, восстановление церквей… И вдруг – человек, который реально что-то делает! Для меня он был вроде Януша Корчака номер два. О судах и о педофилии я ничего не слышала. Говорили, что он лежал в психушке за политику. И что за ним следит КГБ, потому что он поет детям Галича.
Тамара познакомила Юрия Михайловича с влиятельными людьми из Детского фонда СССР, которые помогли Тропе получить деньги для выезда сотни социально неблагополучных детей. Сумма была весомой.
Какие-то вещи, конечно, казались ей странными – «но не странен кто ж?». Устинов с детьми как-то ночевал у нее – спали вшестером на одной кровати, хотя в доме было пять комнат. Но в остальном все было красиво. Он импровизировал на пианино, дети висели на нем гроздьями, обнимали – кто кинет камень? Святое дело – приласкать сироту.
– До сих пор не могу простить себе, – говорит Тамара, – что доставала ему медикаменты и деньги. И что не сразу рассказала всем о том, что увидела на Тропе.
Летом 1991 года она поехала на Тропу с мужем и тремя детьми – 11-летней дочерью, ее подругой и племянником приятеля. Тамара хотела посмотреть на условия – дочка часто болела ангинами.
– Но увидела я совсем другое, причем дважды: руки Устинова на детских гениталиях.
(Подробности опускаем: тут всякий монитор покраснеет).
При первом эпизоде Тамара, как и многие до нее, уверила себя, что это игра ее больного воображения, – но второй раз этот прием не сработал.
Дочь и ее подружка категорически отказались уезжать по непонятному маминому порыву: столько мальчиков! так интересно! – домашним москвичкам открывался воистину блистающий мир. Объяснить им, что происходит, было невозможно. Тамара с мужем покинули Тропу через несколько дней; затевать что-то, пока дети были в лагере, они не могли.
По возвращении ей позвонила актриса Маргарита Терехова. Спросила с тревогой: ну как там? – в лагере оставался ее десятилетний сын. И Тамара смогла сказать только: «Там – сыро…»
Маргарита Борисовна уже побывала на Тропе и вернулась с впечатлениями сложными: ее потрясло, как нескольких совсем маленьких мальчиков Устинов отправил в горы с ночевкой. Без взрослых, разумеется. Утром она поднялась к ним. Дети не смогли поставить палатку, замерзли, провели ночь в дрожи и страхе, слушали крики зверей – и кинулись к ней как к последней в жизни надежде, умоляя не уходить. (Такие практики были у иных новаторов почти в порядке вещей. Жутковато читать, например, веселый мемуар друга Устинова, тоже знаменитого барда и педагога-отрядника Владимира Ланцберга о том, как он и ВСЕ взрослые покинули свой лагерь на несколько дней, и дети прекраснейше без них управились. Сегодня это – верная уголовка, тогда был – остроумный педагогический ход.)
И дочка Тамары с подругой (довольные и счастливые), и сын Маргариты Тереховой успели вернуться за неделю до катастрофы.
Без крови не обойдется
Конечно, гибель шестерых детей в грузовике (КАМАЗ, переделанный под фургон, был передан Тропе тоже Детским фондом), можно было бы счесть трагической случайностью. Это был так называемый премиальный поход – часть детей осталась на Тропе после основной смены. Ехали (будто бы) в Москву на защиту Белого дома, по дороге узнали, что все кончилось, были страшно расстроены. Шофер остановился поправить тент, в кабине оставался Устинов и трое детей. Двенадцатилетний одессит повернул ключ зажигания, машина доехала до моста и упала с 12-метровой высоты.
– На Тропе всем распоряжался Устинов. Водитель, который его не послушался бы хоть раз, не работал бы на Тропе. Молодой водитель перевозил детей без всяких правил безопасности, – говорит Тамара Лаврентьева. – Кузов не был предназначен для перевозки людей – там не было закрепленных сидений, дети сидели на полу. Там же стояли бочки с соляркой, лежали шины для КАМАЗа. Большинство травм дети получили из-за этого.
Многие были тяжело ранены, включая самого Устинова. Мальчик, приехавший по рекомендации Тамары, получил серьезный перелом позвоночника – и полгода еще тяжело и сложно восстанавливался в больницах.
И тридцать четыре года спустя Тамара повторяет, что она очень виновата перед тем мальчиком и его матерью. В случайность автокатастрофы она сразу не поверила – потому что хорошо запомнила, как ехала с Устиновым в той машине, как тот привычно обнимал ребенка у себя на коленях, как туманились его глаза, и она говорила себе: он просто обнимает ребенка... Где были руки Устинова, когда повернулся тот ключ, нам уже никто не расскажет.
В московской квартире Тамары собирали помощь для раненых и родителей погибших. Несли деньги, лекарства, перевязочный материал. Муж, забрав грузы, уехал помогать с похоронами.
Наказания за шесть смертей не понес никто. К светоносному Юрию Михайловичу, ответственному за жизнь и безопасность вверенных ему детей, судебных претензий и вовсе не было, – а молоденького шофера приговорили к трем годам условно и тут же амнистировали. Спустя четверть века в своем de profundis – заметках из колонии – Устинов объяснял, что дети погибли не просто так – они и ехали на гибель:
Но в августе 91го, когда мы упали, Тропа спешила к Белому дому, на его защиту, в Москву, да что говорить - эта защита уже происходила внутри нас, и для каждого было главным - как можно меньше жертв. Каждый был готов погибнуть, выручая другого.
Мне виделось, что без крови не обойдется. Где прольется она - было неведомо.
Ю. Устинов. Незаметки. 2016.
Потом началось. После того как Тамара сказала по телефону устиновскому помощнику: «Устинов – педофил, и ты это знаешь», перед ее подъездом установили дежурство. Сперва был человек с фотоаппаратом, которого она прежде видела в «Перекрестке» Виктора Луферова, потом пара загорелых, немосковского вида парней. Когда кто-то из семьи выходил, парни вставали с корточек и выразительно смотрели в упор. Звонили неизвестные дети, гоготали, обзывали странными словами; почему-то запомнилось «двужопое чудовище».
А Маргариту Борисовну Терехову после ее выступления по ТВ с рассказом о замерзших детях подстерегли у подъезда две девицы, вошли в ней в лифт, отчаянно плевались и проклинали.
Устинов потом напишет фантазию о том, как сексуально голодная суперстар Терехова безответно домогалась его, а покровитель Тропы, всемогущий Ролан Быков, разозлившись на клевету про Устинова, навеки перекрыл Маргарите Борисовне кислород в кино: «Больше она не снималась. Ушла торпеда!» – откэнселил, как теперь говорят. Такие у Юрия Михайловича были мечтания.

*Действующее законодательство вынуждает нас напомнить вам, что «международное движение ЛГБТ» признано экстремистским и запрещено на территории Российской Федерации

Продолжение следует.
См. также часть первую.

#преступления

ПРОЗРЕНИЕ
Необыкновенная жизнь и приключения Юрия Устинова, барда, педагога и педофила.
(начало здесь и здесь)
«Не так уж и страшен секс с детьми»
Тамара Лаврентьева и Маргарита Терехова начали искать пострадавших. Бардовская среда мгновенно ощерилась.
– В бардовских кругах ходили разговоры, что нам заплатили много денег, что власти хотят избавиться от Тропы, кто-то хочет завладеть землёй, – говорит Тамара. – Что мы хотим развалить Тропу и навредить детям. Чудовищно было слушать, что в сексе с детьми нет ничего страшного, раз это было не насилие. Что, докапываясь до правды, я наношу непоправимую травму всем детям и родителям Тропы.
И что Устинов приносит гораздо больше добра, чем вреда. И если несколько детей и пострадали («он ведь все-таки мужчина!»), то скольким сотням он принёс пользу! Пытались доказать, что если ребенок склонен повестись на такое, то рано или поздно он найдет своего педофила, не Устинова – так другого. В общем, от доводов защитников волосы шевелились от ужаса.
Однажды Тамара вышла на юношу, которого видела и прежде среди устиновских детей. И услышала ровно то же, что слышали Лишины двадцать лет назад: «Да. Я – такой человек».
В январе 1992 г. он подал заявление в прокуратуру.
В том же году выстрелили наконец СМИ: Николай Фохт в «Собеседнике», Ирина Ханхасаева в «Российской газете». (Ханхасаева – племянница Владислава Крапивина, которого Устинов неоднократно пытался скомпрометировать в глазах детей, объявляя «нашим». Крапивинский отряд «Каравелла» за многолетнюю историю его существования ни разу не дал повода для таких подозрений, зато сам Крапивин резко прервал отношения с Устиновым. В частном письме Игорю Грызлову он писал, что давно уверен в педофилии Устинова, хотя и не имеет прямых доказательств.)
Вышла и статья Олега Лишина в «Труде». Статьи были увесистые, хорошо написанные, убойной фактуры – хоть отбавляй, интонация – страстная, граждански взволнованная: у нас что, в самом деле «голубое лобби»? – СМИ тогда (в отличие от сейчас) вроде бы имели вес – и показалось было, что вот он, конец веревочки.
Мелькнул и скрылся.
Новорожденная российская государственность только гукала и пускала пузыри. После проверок (детей опросили) уголовное дело так и не открыли, не набрав достаточных доказательств. Зато из прокуратуры пришел умопомрачительный ответ на вопрос о допустимости работы педофила с детьми. На голубом глазу отвечали: да, судим и работать с детьми не должен, но уволить не смеем, потому что пока нет реестра таких профессий.
Николай Фохт выпустил вслед еще одну статью – о своем хождении по детозащитным инстанциям, в частности, в Детский фонд. Там как раз выделяли очередную порцию денег устиновской Тропе, и журналисту объяснили, что уже «…люди сюда приходили — защищать Устинова. Говорили, что это отечественный Песталоцци, не мог он совершать преступлений, о которых вы писали, потому что у него есть справка, что он импотент. А вообще, конечно, все это ужасно, но что мы можем сделать?»
(Импотенцией Устинов обзавелся после аварии 1991 г, сообщал, что после трагических травм он стал полное увы. Только в 2015 г. – Устинову уже было 69! – судебно-медицинская экспертиза установила, что механизм более чем исправен.)
Помахивая справкой об отказе в возбуждении уголовного дела, презрительно объявив публикации заказными клеветонами, Устинов шествовал по стране. Начало 90-х – эпоха великого фразёрства, трескучего новояза и всевозможных «социоприродокультуросообразностей» в педагогике. На этой волне Юрий Михайлович пытался внедрить «экстремальную педагогику» – «лицей для социальных спасателей» в Самаре – но был изгнан директором после очередного припадения к «альп-системе». Потом пробовал заниматься беспризорниками в Петербурге, получил финансирование, но не срослось – не поладил с неким злобным завхозом – и проект как-то мгновенно сдулся. С чего бы вдруг? В предположениях об источнике завхозовой ярости приходится выбирать одну опцию из одной.
В итоге, осев в родном Туапсе (он там родился), примкнул к движению Клубов ЮНЕСКО (некоторые детские клубы при ЖЭКах получили и такую нарядную этикеточку). В списке проектов его клуба, поданном на соискание грантов Сороса («Открытое общество»*) в 2001 году, есть и проект «Любовь минус секс» – «для детей, подвергшихся сексуальной эксплуатации, насилию, использованию в порноиндустрии». Тонко!

Нельзя перенаселять планету
Адресата этого письма давно нет в живых; в семью одного из пострадавших оно попало от ее близких друзей. Это была достойнейшая женщина; как она отнеслась к такому приступу устиновской откровенности, что ответила (и ответила ли вообще) – мы не знаем. Но письмо явно заслуживает публикации: мессианское credo выдающегося педагога выражено в нем с достаточной ясностью.
> …Когда-нибудь выберешься ко мне и я покажу тебе всю эту типологию – антропологию, сотни систематизированных фотографий, признаков и прочее.
> Необходимо было их отыскивать и предоставлять им среду из им подобных, дабы неповадно было переставать быть самими собою.
> В большинстве это задавлено у них и проявляется всякими выкрутасами, позже – пьянкой, наркоманией, катастрофическим внутренним дискомфортом. Сложившиеся взгляды и установки заставляют их отказываться от самих себя, следовать по чуждому им пути, в конце которого для них – ничто.
> Немногих удается спасти, практически один против всех и вся, поэтому ищу продолжение свое, дабы сложить минимум две жизни как одну во спасение новых, новейших и сверхновых. Вот и вся моя шизуха.
> …То, что они «все у тебя красивые», это конечно не случайно. Только это – не построение внутренней красоты по внешним предпосылкам, как ты говоришь. Наоборот. Давай, найди мне любого замухрышку не старше 12, и к 14 он станет красивым. Лицо – зеркало души, а не наоборот. Что же касается поиска по внешним признакам, то меня гораздо больше занимают такие вещи как походка, тембр голоса и конструкция ушной раковины. И, конечно, руки в динамике.
> …Что тебе больше понравилось бы для стабилизации и оздоровления человечества – эпидемии, войны, искусственный отбор? Природе, например, больше по душе естественная эволюция признаков, когда она якобы мечется из крайности в крайность (с точки зрения человека), а на самом деле стремится к многообразию, и, найдя целесообразное, начинает повторять его все чаще, увеличивая в процентном отношении, совершенствуя, шлифуя, пробуя на вшивость. Все читают сказку про Гадкого Утенка, но еще один смысл ее, еще одно значение, часто остается сокрытым, как и целый пласт печали Малыша и Карлссона, как и неприкаянность Чебурашки в половом отношении (не бойся, я не спятил), или гениальнейшая по сути своего заряда последняя глава «Вини-Пуха». Я сознательно обратился к литературным примерам, ибо тебе известно, что литература, искусство во многом предвосхищают разные события, в том числе и эволюционные. Конечно, мне приходится сильно упрощать. Но уж прости за упрощенья.
> Ламби – тоже не хвост собачий. Неизвестно кто. А теперь представь, что ты, выросший, умудренный пониманием Чебурашка, видишь, как другие чебурашки вокруг или гибнут, или горят от одиночества, или пытаются строить из себя львов, тигров, зайцев, кого угодно, только не самих себя. Тут и возникает мысль, что должен быть на свете хоть один чебурашник, где им не надо никого из себя городить, и что в каждом обыкновенном чебурашке гораздо больше всего, чем в любом, самом необыкновенном льве.
> В таком чебурашнике каждый свободен в выборе, перевыборе и пробах, и задача лишь удерживать от «опасных участков на тропе». Понимаешь, они все были свободны, свободны во всем. Свобода эта не декларировалась, не специализировалась на чем-то, она была духом и могла сегодня воплотиться в стих, завтра – в рисунок, послезавтра в неразъединимость двух носов.
> …Нельзя перенаселять планету, нельзя весь потенциал тратить на воспроизведение, не оставляя на совершенствование, нельзя лаяться и жить впроголодь…
> Нас слишком много, <имя адресата>. Нет, это не мальтузианство, это другое.
У Юрия Михайловича было еще много сил для спасения планеты от людей в пользу чебурашек.
Но в 2004 г. его неожиданно затормозили.
Начало конца
Дело «N vs Устинов» стало в России первым делом о педофилии, участники которого вышли со своими аргументами в социальную сеть (в «Живой Журнал», бывший в то время еще и главным общественным ристалищем) и дали публике небывалый корм – подробности из первых рук.
Разгерметизация темы происходила весной и летом 2004 г. Тысячи пользователей из разных стран жарко и жадно искали pro и contra (последнее преобладало), сличали показания, уличали, оскорбляли, острили, морализаторствовали, обильно врали, передергивали, задавали немыслимые ранее вопросы ребенку и его родителям.
Мальчик и его родители заговорили не ради славы: Устинов и его клака не оставили им выбора. Речь шла не только про «было-не было»: в феврале 2004 г. Устинов и его друзья – моральные авторитеты разного уровня – потребовали изъятия мальчика N из семьи.
Семью N открыто поддерживали совсем немногие пользователи – от силы пара десятков (одним из них стал популярный жж-блогер А.Т., он, собственно, и пригласил мальчика и его отца в ЖЖ в мае 2004 г., чтобы дать им слово). У Юрия Михайловича же были тысячи сочувственников.
Сейчас невозможно понять, как семья N выдержала эту массированную травлю. Но само их сопротивление – и публичность этого сопротивления – было, без патетики, подвигом.
Подвигом родительской любви и недетской отваги. Противостоянием нормы – и глумливой, наглой, торжествующей перверсии.
И – началом конца для Устинова.

Часть третья. ЗАКАТ

На солнечной стороне
Зимой 2001 года 11-летний краснодарец N участвовал в конкурсе детских сайтов – и выиграл. Его фотография появилась на детском форуме.
N был не только одаренным, развитым, но и, к несчастью, утонченно красивым ребенком.
Пришло письмо от 14-летнего мальчика от Туапсе, Олега Г. (кличка Олень; на самом деле ему было уже 16). От имени клуба ЮНЕСКО «Тропа - Солнечная сторона» он приглашал его в Туапсе на фестиваль детской авторской песни.
Родители отнеслись с пониманием. Математик и психолог, выпускники МФТИ и МГУ, они вкладывались в своих четверых детей по максимуму: книги, музыка, спорт, танцы, компьютеры. Жили довольно скромно: и без того куцую университетскую зарплату то и дело задерживали, – но в целом справлялись. Поехали с детьми в Туапсе, познакомились с Оленем и Устиновым, приятно впечатлились. А потом последовало приглашение на летнюю Тропу – тоже для всей семьи. И все было прекрасно, поэтично и сердечно: горы, палатки, песни, костры, новые друзья…
Отправились на Тропу и на следующее лето. А осенью Устинов написал родителям: он просит N стать сотрудником Клуба ЮНЕСКО «Тропа – Солнечная сторона», заниматься сайтом… Возраст не помеха, N в свои двенадцать уже способен принести много пользы обездоленным ровесникам. Жить предложил в Туапсе, в своей квартире, она же – офис клуба. Одну комнату занимала тетка Устинова Вероника, две другие были перевалочным пунктом Тропы – дети жили там постоянно.
Это было довольно необычно, но ведь и сама Тропа было необычностью, и N был ребенком неординарным, а Юрий Михайлович и вовсе был «живой бог, спрятавшийся в большого, красивого, доброго человека» (так писал про него Владимир Леви, один из первых советских поп-психотерапевтов, страшно популярный у широкого читателя).
Договорились, что он будет учиться экстерном (дети и так были частично на домашнем обучении, это было очень в духе времени) и раз в месяц приезжать домой для сдачи зачетов в школе.
О том, что у Юрия Михайловича и N летом уже «родилась душа», родители не знали – и, пожалуй, знать не могли.
…«Общественное служение» мальчика N протекало внешне безмятежно. Он стал «адвокатёнком»: вел на сайте Тропы рубрику о правах детей. В туапсинской квартире постоянно жили, помимо Устинова, N и Вероники, старшие товарищи – верные оруженосцы Олень (Олег. Г.) и Летный (Алексей П.) – оба питомцы из «неблагополучных». Устинов любил представить Летного как своего приемного сына и «того самого Утенка» («Мой Утёнок, дурачок, не узнавши, позабудет то, о чём не скажут люди, то, о чём молчит сверчок», – из популярной устиновской песенки «Где ты, Андерсен?»). Ему было уже под тридцать.
Осенью 2003 г. родителей N известили: они срочно едут в Москву, на съемки фильма про Соловецкие острова. Родители удивились экстренности, но мешать не стали.
Сверчок уже не молчал, а трещал отчаянно.
Душа моя не прекратит кричать
Конечно, никаких съемок не было. Давали совсем другое кино.
По приглашению Устинова в Москву из большого сибирского города приехал новичок – К., ученик музыкальной школы при консерватории. Ему еще не было одиннадцати лет. Устинов (он познакомился с ним на собственном концерте) уговорил его мать отпустить ребенка в Москву «на съемки фильма…». К тому же у них была общая знакомая, работала врачом на «Тропе» – как не довериться...
А мальчику N, по сценарию Устинова, отводилась новая роль: теперь он должен был – личным примером – участвовать в обработке новобранца. N приближался к четырнадцати годам, возрасту ротации.
О том, что с ним творилось в те дни, N написал так:
Вот так бывает со слезами,
Не сохнут слёзы на лице.
Но вы потом поймёте сами,
Что жизнь моя в своём конце.
Не надо лишних огорчений,
Не надо лишнего искать,
Мне не хватает возражений,
Где ж столько времени достать?
Пусть всё кончается где надо,
Всё нужно искренне кончать.
В душе моей живёт торнадо,
Душа моя не прекратит кричать.
Это стихотворение было написано после возвращения из Москвы – до того как Летный привез его, брыкающегося, возбужденного, домой – и спешно убежал. N колотился в дверь, требовал отвезти его «к Юрке». В приложенной к ребенку записке Устинов сухо сообщал, что сын бросается с ножами на людей, с ним происходит что-то нехорошее – разберитесь, родители.
За три дня торнадо вырос в совершенное светопреставление. Мальчик рвался назад, кричал, рыдал, проклинал удерживающих его родителей, часами бился у них в руках, пока не засыпал от усталости. Никто ничего не понимал. Невролог выписал феназепам. Позвонили Устинову.
Просто с яблони упал
…Живой бог вошел в дом с выражением усталого, брезгливого презрения на лице, сел – и стал объяснять родителям, какое они полное и окончательное говно.
N же у вас упал с яблони пять лет назад – это последствия, а вы не лечили… В Москве мы его показывали профессору Леви, светилу… (так родители впервые услышали, что мальчика водили по врачам). Впрочем, из великодушия Устинов готов был забрать болезного у беспомощных родителей-недоумков и отвезти в Волгоград -- там работает большой друг Тропы, психиатр Магнитская, светило…
Отец сказал, что можно и Волгоград, но он поедет туда сам – и попросил Устинова покинуть дом.
N хватал Устинова за рукав – он так ждал! – и рвался уйти вместе с ним. Отец не пускал. Тогда N закрылся в ванной – и вышел с пустой упаковкой феназепама: «Смотри, что ты наделал!». И начал терять сознание.
«Скорая» (Устинов пытался возразить: «зачем, его же положат в психушку…»). Реанимация. Месяц в неврологическом отделении. Мальчик вернулся из больницы спокойным, но все пошло по второму кругу – начал втайне переписываться и созваниваться с Устиновым. И отыскал новую упаковку лекарств. Скорая, реанимация, психиатрический диспансер…
…Суициды устиновских мальчиков случались и прежде. Туапсинский школьник Паша Е. в 2002 году рассказал учительнице о своей «эллинской любви», и та известила родителей. Было заявление в прокуратуру, полная обструкция со стороны друзей (все были с Тропы), тяжелая депрессия – и попытка покончить с собой.
После этого -- возможно, по требованию Устинова – он написал покаянное письмо («…я сказал, что вы меня износиловали, а вы меня не носиловали…») – и был милосердно возвращен в гарем. Это письмо на листке из школьной тетради Устинов потом опубликовал в ЖЖ.
Повторное заявление Паша и его родители подали в 2004 г., – после заявления N.
… Сегодня Пашины стихи можно найти на разных поэтических сайтах, и нет сомнений, что, в отличие от Живого бога, он мог бы стать действительно хорошим поэтом. Но уже не станет. В 2008 г., не дожив до девятнадцати лет, первокурсник Петербургского университета культуры Паша Е. выбросился из окна.
Спасти правозащитника
Это сейчас интернет переполнен архивами – а в 2004 г. узнать про статьи Фохта и Ханхасаевой двенадцатилетней давности было не так уж и просто. Чтобы понять, who is Живой бог, отец N был вынужден обратиться к частному детективу – следователю в отставке. И к февралю открылись бездны. Предстояло понять, как с ними жить.
Тогда же в интернетах и некоторых СМИ стало широко распространяться устиновская петиция «SOS! Тропа в опасности!»
…Уже почти два месяца домашнему аресту и родительскому террору подвергается 13-летний краснодарский правозащитник <полное имя>, активный сотрудник – волонтер Туапсинской детской общественной организации Клуб ЮНЕСКО "Тропа - Солнечная Сторона". <…> после двух лет пребывания вне дома, родители решили резко вернуть ребенка в семью, прекратить его общение с друзьями, с “Тропой”.
<…>
…предпринял попытку самоубийства, настолько грязны и нелепы были никем и ничем не подтвержденные обвинения, которые предъявляли ему родители. Информационная блокада, оскорбления, психологический террор –- маленькая часть того, чему сейчас подвергается ребенок.
Те самые стихи N про торнадо были процитированы Устиновым как пример реакции на родительскую жестокость.
… С предложениями помощи и защиты обращаются Владимир Леви - психолог, психотерапевт, писатель, Александр Суворов -- профессор, педагог, философ, Ирина Маловичко – президент Клуба ЮНЕСКО “Достоинство ребенка”, Ксения Магнитская - руководитель Общества помощи детям им. Выготского, Вадим Карастелев – сотрудник Общественного Комитета по правам человека, и конечно, все дети и взрослые – сотрудники и волонтеры Клуба ЮНЕСКО “Тропа – Солнечная Сторона”.

И заверте… Ребенок в реанимации – а Москва на проводе, комитет такой-то, аппарат имярек. Титулы, должности. Те же самые люди, что много лет бесстрастно взирали на Тропу со всеми ее верхними лагерями, стали трясти благонравнейшее семейство N. Приходила опека: «А живете-то на что? Зарплату-то не платят, а? А почему не по месту прописки?».
Юрий Михайлович подкидывал хвороста: вот новое письмо из домашних застенков – ребенка бьют! Потряхивал ксивами: «Во вторник у нас будет собрание правозащитных организаций – членов Британского Совета*. Мы распространим там информацию о N. Устинов Юрий Михайлович, Удостоверение Британского Совета* N 50/30- 2000 от 24 мая 2000 года, Санкт-Петербург ("Дети группы риска")». Правда, Британский* совет как-то не проникся -- и Устинов объявил голодовку.
Он очень спешил: еще немного – и мальчик заговорит. Требовалось незамедлительно скомпрометировать и семью (садисты), и ребенка («сломали в психухе», травят психотропами), а потом, если удастся, изолировать его в частном медицинском центре в Волгограде.

*Упомянутые организации в настоящее время признаны в РФ нежелательными.
#преступления
Часть 1.
Часть 2.
Окончание следует

Евгения Долгинова
Прозрение
Необыкновенная жизнь и приключения Юрия Устинова, барда, педагога и педофила

Ваши тюрьмы нас не исправят

Сейчас кажется загадочным, почему столько блогеров – людей образованных (а блогеры первого ЖЖ-призыва были не пальцем деланы) и, несомненно, по-своему нравственных – поддержали изначально абсурдную затею по отторжению ребенка от родителей, вся вина которых состояла в том, что они вызвали «Скорую помощь» при попытке самоубийства сына.
Еще более загадочно, почему откровенно бредовое письмо в Спортлото (то есть во все высшие инстанции) подписали не самые глупые люди отечества. Уже не всех спросишь: психиатр Ксения Магнитская умерла, упав с борта собственной яхты (ей было 79 лет), Александр Суворов – знаменитый слепоглухонемой психолог, один из четырех участников легендарного «загорского эксперимента» Мещерякова-Ильенкова – скончался в прошлом году. Ответил мне только Вадим Карастелев, ныне доцент МГПУ: «Не помню, чтобы я ставил свою подпись, она сомнительна <…> я точно не общался с N».
А Владимир Леви только после суда в 2016 году убрал со своего сайта восторженный отзыв об Устинове. И своевременно вспомнил другое:
… незадолго до нашего знакомства с Устиновым получил анонимное письмо от некоего педофила. Это было краткое, но весьма емкое, стилистически изысканное и мощное, написанное потрясающе сильным литературным языком повествование о ни с чем не сравнимой райской прелести мальчиков, понять и познать которую дано только избранным, обреченным на это натурам, к коим относил себя и автор письма. Никакие ваши психиатрии и никакие тюрьмы нас не исправят, писал он. Мы находимся по другую сторону, в ином измерении. Если бы вам довелось хоть однажды познать эту красоту, вы бы уже никогда не смогли от нее отказаться, она стала бы центром вашего мира, основой всех устремлений, единственной целью, и для вас перестало бы существовать все остальное...
Теперь я не сомневаюсь, что автором письма был Юрий Устинов.
(Владимир Леви, из письма Игорю Грызлову, 2016).

Наивно? – Очень!
Отец N пытался обращаться к подписантам и поддержантам: «…Наивно? Очень. Но я предлагаю вам спасти вашу бессмертную душу…».
Ему отвечали:
«…судьба N перестала быть частным делом Вашей семьи…», – Александр Васильевич Суворов. Он числился, среди прочего, «научным руководителем Тропы» и даже однажды посетил ее. Там же познакомился с мальчиком N. и запомнил его. Сам мальчик N тоже писал ему - и получил в ответ ласковые увещевания, сдобренные сальной шуткой про отличие педагога от педофила («последний действительно любит детей»).
«А Вам не приходило в голову, что голодовка Юрия - это не провокация и атака, а совсем другое – это жест протеста и отчаяния! … Вы сами отдали Устинову своего ребенка... удивительно, что Вы не понимаете очевидного - что и Устинов за это время привязался к мальчику. А Вы бы не привязались? Естественно, он переживает, страдает из-за того, что он лишен общения с ребенком. А Вы бы не страдали?» - Светлана Суворова, педагог, психолог, общественный деятель.
«…Этот текст формально не клевета, а публицистическая драматизация», – сообщал известный педагог и публицист Михаил Кордонский из Одессы (одним из «трех выдающихся диссидентов Одессы», наряду с Глебом Павловским и Вячеславом Игруновым, назвал его Анатолий Вассерман). Старый товарищ Юрия Михайловича, Кордонский был на его суде еще в 1979 г. и признавался, что «вышел оттуда вооот с такой головой», пытаясь «понять, гомик Устинов или нет». В 2004 году мало кому было дело до «гомика» - сто цветов цвели чуть ли не в каждом деревенском палисаднике, но подмена проблемы – частый прием в риторике Устинов-гейта: «педофилию» мгновенно и якобы простодушно конвертировали в «гомосексуализм»*. - Возмущаешься педофилом? – Да ты, братец, гомофоб! А евреев тоже не любишь? «А если суд признает Устинова гомосексуалистом*, то Вам, заодно придется побороться и за то, чтобы из библиотек убрали книги О. Уйальда, из концертных залов - произведения Чайковского и т.п», - обещал Кордонский отцу N.
Это милое наперсточничество, впрочем, не помешало именно Кордонскому через пару лет на его сайте altruism.ru (где «Наивной педагогике Юрия Устинова» был посвящен целый раздел) разместить, наряду с пространными экзальтациями а-ля Мариничева и подборку материалов об Устинове-педофиле. Что было – с учетом давления среды – в некотором роде актом гражданского мужества.

И куда же бежать честному педагогу от мальчиков-андрофилов
…Весной мальчик N рассказал родителям о своих полутора годах «в постели с Юркой». Отнесли заявление в прокуратуру, хотя надежды на возбуждение уголовного дела были призрачны – и правовой, и моральный пейзаж выглядели слишком удручающе. «Слова против слов» – известное дело. Правда, подключилась Уполномоченная по правам ребенка Краснодарского края, потом, понемногу, и московские люди: Алексей Головань, Олег Зыков и другие.
Но у мальчика был доступ к сайту «Тропы», он поменял пароль – и начал выкладывать свои материалы. Под своим полным именем он писал про устиновскую «вербовку», про поиск детей «шестой расы», призывал к диалогу друзей с Тропы, предлагал поправить его, если он в чем-то ошибается, приглашал Юрия Михайловича возразить.
…он объявил всем, что у меня «новое состояние сознания» - то есть моё сознание изменили в психушке и в мой мозг вселили ложь и клевету. Хитрый шаг, особенно после моих двух месяцев стационара. Это его стандартный метод, он часто детей объявляет ненормальными. П. из Туапсе - тоже у него был психом.
Ребятам он объяснял, что мне НЛП сделали. Что меня зомбировали монстры-«садисты»-родители.
Из статьи мальчика N на сайте Тропа.инфо
Гуманисты сперва поутихли, потом началась острая психическая атака: сорокапятилетний маргинал из Уфы, знакомец Устинова, начал травить семью в сети – изощренно, многосложно, с угрозами физической расправы (цитировать это невозможно). На форумах публиковались домашние адреса, телефоны, фотографии, трудовые книжки, смесь фактов и фейков, адреса порно- и эротических сайтов. Как ни странно, мерзавца нашли, провели профилактическую беседу - и предложили отцу ехать в Уфу для заведения уголовного дела (он, естественно, поехать не смог).
Вакханалия продолжалась: множились поддельные сайты, где семейство N якобы клянчило деньги, а мальчик будто бы рассказывал про «радиоактивные чипы» у него в голове. Известный священник из Одессы, руководитель приюта «Дорога к дому» посвящал длинные ядовитые телеги «мальчику-андрофилу» и его семье; несчастный мальчик, по его убеждению, мстил морально устойчивому педагогу за отказ в близости. Эту тему развивали и в других блогах: приходят уже порченые, клевещут на наставников-подвижников, куда податься честному Песталоцци…
Устинов заявил, что у него инсульт, потом еще один – и взял больничный, ни на один допрос не явился, зато спокойно расхаживал по городу. К началу сентября были возбуждены дела по заявлениям уже трех мальчиков – N, К и Паши Е. Очередная поклонница-сердоболка, служившая в полиции, предупредила Устинова о готовящемся задержании, - и он спешно покинул Туапсе и одиннадцать лет находился в бегах.
Вскоре после его побега поймали Летного: он пытался эвакуировать из гаража колоссальный фото- и видеоархив Устинова. Этот архив был не просто удовольствием, но и кормом Юрия Михайловича.
…в разных целях использовались определенные вещества в пищу, свойства которых в малых дозах не знаю, как описать, а в больших дозах способны были вырубить ребенка в сон на большой промежуток времени. Не очень приятно об этом говорить, но таким образом, допустим, Устинов получил первую фотосессию откровенного характера со мной, которую впоследствии редактировал на компьютере в графических редакторах.
…при мне Устинов в Москве в 2003 году, после обработки фотографий записал что-то (я так думаю что именно эти фотографии) на диск, кому-то позвонил, прошел день, на следующий день пришел человек забрал диск отдал конверт, в котором были доллары 100 купюрами, сколько уже естественно не помню, но больше двух точно. И Устинов спокойно сказал, что это на холодильник дали.
(Из интервью пострадавшего К. Игорю Грызлову, 2016)
Архив был тщательно просмотрен и описан, но до суда не сохранился – вещдок исчез из туапсинского хранилища стараниями то ли сочувственников, то ли прямых потребителей. На форумах потом мелькали ссылки на англоязычные сайты гебефилов (педофилов, специализирующихся на мальчиках 10-13 лет) – с утверждениями, что там можно увидеть и мальчиков с Тропы. (Впрочем, проверить это, не зная мальчиков в лицо, невозможно).

Круговая порука добра
Беглому Юрию Михайловичу помогали обильно и радостно: и под каждым под кустом был готов и стол, и дом – в Самаре, Москве, Подмосковье.
Заграница же все одиннадцать лет собирала деньги и адвокатствовала в интернетах.
Немолодые уже дяди стыдили пострадавших детей:
… не забывай, что поклонников творчества Устинова достаточно во всем мире – это Германия, США, Израиль и все республики бывшего СССР. У них хватит сил и возможностей помочь Юрию Михайловичу…N, ты наверно знаешь, чем закончили те, кто мешал Юрию Михайловичу много лет назад - их имен сейчас даже и не помнят.
(Из личного письма д-ра Аарона Гильмана, директора реабилитационного центра «Доктор Эсер» (Израиль) мальчику N., 2004 г.)
Друг и бывший коллега Устинова, ныне журналист Евгений Финкель (тоже Израиль) объяснял преследование Устинова преступным намерением краснодарских властей построить горнолыжный курорт прямо на тропах Тропы (никакой стройки, конечно, не было). В 2005 году он опубликовал в ЖЖ в высшей степени почтительное интервью с Устиновым (находившимся уже в федеральном розыске), где тот презрительно проходился по семейству N и обещал вернуться, восстановившись после инсульта: «Но и спины моей палачи не увидят» (не врал! -- в последующие десять лет не видели даже и спины). Родители пострадавших мальчиков -- три небогатых семьи в трех провинциальных городах, истерзанные тяжбами, экспертизами, больницами, в изумлении читали в ЖЖ нарядные отчеты г-на Финкеля о квартирниках в поддержку Устинова, смотрели фотографии, где красивые и довольные жизнью люди с гитарами перед портретом беглого гения пели про кораблик, зеленые холмы и Утенка-дурачка. Читали комментарии: «да, дым не без огня, но наплевать, Юра столько сделал для авторской песни…»
Г-н Финкель с тех пор периодически сообщает в блогах, что вина Устинова «не доказана». Я спросила, не изменил ли он точку зрения за прошедшие двадцать лет. Он ответил: нет, она неизменна – и посетовал, что Юре «и после смерти не дают покоя».
Помогал изгнаннику и известный художник, иконописец, реставратор знаменитых храмов И. Х. У него никаких иллюзий не было еще с начала 90-х (так он признавался в СМИ), но в 2004 г. именно он пускал в свою московскую квартиру на постой «съемочную группу» Устинова и его мальчиков. «Да знаю я, как вы с Юркой дружите», понимающе сказал он мальчику К.
Может, завидовал?

И еще одна тетрадочка

Все одиннадцать лет Юрия Михайловича искали ровно так, чтобы не найти: пару раз в год заходили по месту прописки.
Последние годы перед арестом он провел в арендованной квартире в подмосковном Пушкине. С ним жили Летный, его жена, десятилетний сын жены и их общая совсем маленькая дочь. Друзья и пара воспитанников навещали его.
Летный был вполне хорош собой, добр и исполнителен; главным трудом его жизни было служение Устинову, когда-то вытащившему его из детского дома. Он работал тяжело (в Туапсе занимался промышленным альпинизмом, в Пушкине, видимо, тоже), зарабатывал мало, очень уставал, переживал из-за малоденежья, общего неустройства и вечного недовольства Устинова. (Таких потерянных, деморализованных ребят, как Летный, было немало. Татьяна Сергеева рассказывала, как ей звонил из пострадавших по ранним делам, и с ужасом спрашивал, что делать: в соцсети он получил от Устинова запрос в друзья. Этот человек был не только отцом, но уже и дедом, – однако на внимание Устинова отреагировал совершенно панически: «Что ему надо? Что еще он хочет от меня?»)
Жена Летного А., судя по фото – симпатичная блондинка с Украины, живая и умная (и некоторые последствия ДЦП ее вовсе не портят), в начале 2015 года пережила ровно то же потрясение, какое пережила В. Ф. Алексеева четверть века назад. Она тоже нашла тетрадь, на этот раз без шифров. Это были конспекты Летного – он старательно фиксировал устные заветы «отца». Из конспектов она узнала, что с самого начала Устинов и Летный имели совершенно определенные виды на ее сына, - и совсем уже новыми глазами посмотрела и на историю своего знакомства с Летным, и на свое несветлое будущее.
А. сфотографировала эти записи (потом она покажет их суду, и ей предложат завести отдельное дело). Конечно, она должна была бы бежать немедленно, хоть в полицию, хоть на родину, но бежать она не могла. Одна в неродной стране, инвалид с двумя детьми на руках, совсем без средств, без близких – и два педофила в доме…
Вскоре после нервного разговора с женой Летный ушел на работу – и пропал. Только через несколько дней поисков А. нашла мужа в больнице, куда его привезли с улицы, - уже в состоянии комы, наступившей после сильного переохлаждения.
После похорон она уехала. Устинов начал искать новую квартиру. Но в марте 2015 г. его, ко всеобщему удивлению, все-таки арестовали.

Колония «Культура»
Для участия в следственных действиях (очные ставки, следственные эксперименты), а потом и на суд в Туапсе приезжали уже не мальчики, но молодые люди N (он уже был женат, жил в Европе, работал в IT) и К. (тоже в порядке). Показания погибшего Паши Е., данные в 2004 году, также учитывались; на суде выступали его родители, учительница и бывшие сотрудники Тропы, которым Паша рассказывал о своих отношениях с Устиновым.
С ними побеседовал Игорь Грызлов - физик, журналист, продюсер Юлия Кима и Михаила Щербакова (он готовил статью для журнала «Люди и песни», но она так и не вышла). Эти интервью, как и большая коллекция материалов по теме, собранных им – драгоценное собрание для исследователей нравов и этических воззрений постсоветской интеллигенции. Грызлов – один из очень немногих людей бардовского круга, кто – начав с сомнений – занял беспристрастную расследовательскую позицию, и тем самым хотя бы отчасти, хотя бы в малой мере оправдал свой цех.
В 2016 году Устинову присудили, по сумме двух статей, шесть лет колонии-поселения (по новым законодательству он получил бы не меньше двадцати). Вину свою он не признал.
Пострадавший N выразил несогласие с приговором.
«Обвинение по статье 132 (насильственные действия, предусматривающую наказание до 15 лет даже в старой редакции УК), против Устинова так и не выдвинули. Но у меня лично нет ни сил, ни желания бороться с системой и продолжать что-то кому-то доказывать, я сделал то, что должен был. Если силовики, государство и гражданское общество не испытывает необходимости довести дело до конца, то мне это тем более не нужно».
(Из интервью пострадавшего N Игорю Грызлову, 2016 г.)
Общественного эффекта тоже не было. В 2004 году родителей «юного правозащитника», дерзнувших возмутиться преступлением «великого педагога», блогеры полоскали на чем свет стоит, в 2015 - волновались о самочувствии Устинова в СИЗО, писали истерические петиции на change.org – то о суде и приговоре почти все как-то стыдливо, застенчиво промолчали. Не было ни заметных публикаций, ни ТВ-программ.
Устинов отсидел под Тамбовом всего четыре года. Он мог звонить по телефону и, как и в «Добрынихе», неограниченно переписываться. Сидели с ним по преимуществу люди интеллигентные: мошенники, аферисты, хакеры и другие белые воротнички. В тридцатые годы эта агроколония называлась «Культура» – что сейчас кажется замечательно символичным.
В Москве чуть ли не ежегодно проходили концерты в поддержку Живого бога – со скорбным зачином: «Юрий Михайлович сидит по сфальсифицированному обвинению…». На форумах публиковались тревожные бюллетени о состоянии здоровья Устинова («Свищевые ходы идут в гайморит и заглоточную область. Их видно на компьютерной томографии. Гноетечение из глаза, причем то из одного, то из другого»). Доступность дорогой процедуры КТ для узника никого не удивляла, а вот гноетечение могло вызвать настоящий переполох.
Помогали Устинову и после освобождения, собирали деньги на аренду жилья и операции. Он тихо жил под Кубинкой, в сети особенно не светился. Были ли мальчики 2004 года последними в его чебурашнике – утверждать нельзя, но верить все-таки хочется.
Благодаря Игорю Грызлову, Антону Яржомбеку (бывшему мужу Тамары Лаврентьевой), Елене Азаровой (после суда выступившей в сети с рассказом о своем «страшном прозрении»), Виктору Воронову и, возможно, каким-то другим бардам, мне пока неизвестным, между понятиями «авторская песня» и «среда, дружественная к педофилам» пока еще можно не ставить знак равенства.

«Волосинками твоими я накроюсь и усну»
Мне бы очень хотелось поставить этот текст в рубрику «Преступления прошлого». Но, кажется, еще не время.
Устинов кончился, но этическая аномалия под названием «защита Устинова» более чем жива и бодра. Там все еще довольно многолюдно. Они кричат. Они требуют уважения. Они в упор не видят пострадавших детей.
«Не хочу копаться, я бросил это гнилое дело, – написал мне бард Наиль Галикеев, организатор последних концертов памяти Устинова. – Каждый выбирает для себя. В том числе и правду». В творчестве Устинова он находит «тонны света, которые создал и оставил после себя ЮМ», и предлагает «в этих тоннах света расти самому и помогать расти другим».
Но правда – одна, и г-ну Галикееву, как и всем остальным, она прекрасно известна. В этом «гнилом деле» давно уже нет true beliviers, нет добросовестно заблуждающихся, нет очарованных душ, не осталось даже солнечных идиотов, неутомимо бормотавших про КГБ и захват черкесских троп коррумпированными девелоперами. Все знают всё. Приговор суда в сети найти нетрудно. И ежегодное чествование подонка в центре Москвы – это негромкая, но отчетливая декларация презрения к детскому страданию, если оно, это страдание, доставлено одним из наших, из сладкоголосых.
Так дело Устинова стало не только портретом долгой государственной немочи (это, надеемся, в прошлом: политика в сфере защиты детей от сексуальных преступлений сейчас радикально изменилась) – но и делом об общественном поощрении социально близкого, культурно оснащенного зла – тихого, вежливого, с итальянской поволокой, особенно внимательного к строению ушной раковины и к детской «руке в динамике».
… моё личное огромное желание пообщаться с И. Х. искреннее, я бы действительно очень сильно хотел с ним встретиться и переговорить, чтоб понять глубже, каким образом несколько десятков людей живут, определенно точно зная, что происходило и что бы продолжило происходить, при этом очень спокойно и уверенно защищая ЮМУ и продолжать с ним общение.
(Из интервью пострадавшего К. Игорю Грызлову, 2016).
Сейчас, десять лет спустя, уже можно уверенно ответить: дорогой К.! Люди, снисходительно, а то и доброжелательно относившиеся к тому, что с тобой, одиннадцатилетним, делал Устинов в конце 2003 года, помогавшие ему, - живут прекрасно.
Сладко спят, вкусно едят, поют про золотого мотылька и синего краба. А и почему бы не петь? А и почему бы не быть жестокими? Юрий Михайлович теперь – целитель «душевных ран, вызванных жестоким обращением, насилием по отношению к ребенку» (из рассылки о концерте).
Такие люди, дорогой К.
Такая жизнь.
РЖ благодарит отца мальчика N, Игоря Грызлова, Тамару Лаврентьеву, Татьяну Сергееву и экс-ЖЖ-юзера А. Т. за предоставление документов и архивных материалов.

*Действующее законодательство вынуждает нас напомнить вам, что «международное движение ЛГБТ» признано экстремистским и запрещено на территории РФ.